Россия в поисках своего места в современной цивилизации

 

Проблемы самоидентификации, самопознания россиян как народа, определения своего места во времени и про­странстве были и остаются одними из важнейших для фор­мирования государства и общества в России. Для нас этот процесс растянулся на века и был полон зигзагов, серьез­нейших отклонений от путей, традиционных для других на­ций. В критические моменты истории процессы самоиден­тификации нашего народа усиливаются. Они особенно активно происходят на нынешнем историческом этапе (с кон­ца 80-х годов), причем не только в интеллигенции и дума­ющей о судьбе России политической элите - старой и на­рождающейся, но и в широчайших демократических кругах. Поиск ответа на вопросы, в какой же части современного мирового сообщества находится Россия, что диктует ей ее историческое прошлое, какими путями развиваться дальше, ведется как осознанно в интеллектуальных кругах, так и до­вольно стихийно на уровне массового сознания. Такими вопросами задаются не только люди, имеющие достаток и досуг, но и те, кто в новых условиях едва-едва сводит кон­цы с концами, но все-таки, несмотря на все тяготы послед­них лет, продолжают надеяться на лучшее будущее - свое и своей страны. В последнее время эти вопросы становятся предметом и острых политических дебатов. Они в разных вариациях фигурируют в платформах и программах много­численных политических партий и движений.

Пожалуй, трудно найти какое-либо еще общество в со­временном мире, где в позициях политических течений, партий и отдельных деятелей столь резко и в таком боль­шом объеме ставились бы вопросы по сути дела основопо­лагающие, фундаментальные для национальной жизни – цивилизационная и культурная принадлежность общества, национальные традиции, заветы предков и новаторство, патриотизм и предательство национальных интересов, естественные границы, роль в мире и т.д. Почти всегда споры по этому кругу проблем в нашем обществе принимают яр­ко выраженную эмоциональную окраску, а часто и весьма агрессивные формы. Об этих важнейших вещах говорят – где по существу, а где, как говорится, всуе. Во многих слу­чаях мнения сторон облекаются в упрощенные, примитив­ные политические лозунги и штампы, тем не менее доволь­но эффективно действующие на массовое сознание.

Интерес россиян к самим себе именно сейчас, помимо объективных причин, коренящихся глубоко во всей совоку­пности исторического развития страны, ее геополитическо­го и географического положения и т.д., вызван и тем, что с 20-х до конца 80-х годов нашего столетия проблема само­познания россиян, как, впрочем, и многие другие, была в ос­новном исключена из сферы публичного обсуждения и осмысливалась скрыто, хотя и заинтересованно, на индиви­дуальном уровне. Ответы на вопросы отыскивались людьми как бы для себя, как правило, на основе небогатых истори­ческих и научных знаний, а также личных ощущений и опыта. Официальный тезис о появлении в Советском Союзе новой общности "советского народа", начавшего свою историю после Великой Октябрьской социалистической ре­волюции и шагавшего в коммунистическое будущее, воз­можно, устраивал многих, но наталкивался на сложности процессов, протекавших в жизни русской и нерусских на­ций и национальностей, неясности коммунистических пер­спектив. Продвигаясь по пути научно-технического прог­ресса, делая в этой сфере мощные рывки, требовавшие ог­ромных усилий и жертв, мы - в массе - упорно продолжали оставаться страной специфической, многоликой, не похо­жей ни на Соединенные Штаты, с которыми соревновались во многих областях и говорили на равных в военно-техни­ческой сфере, ни на какую другую страну.

Очень слабым знанием своей страны, ее истории и осо­бенностей настоящего отличалась большая часть советской политической элиты, даже в тех областях, о которых име­лась достаточно обширная и достоверная информация, что было особенно характерно для 70-80-х годов. Выросшая в условиях определенных идеологических установок, она не имела особого желания выйти за пределы удобных пред­ставлений о характере народа и страны, которую вела по до­рогам истории. Интересно в этой связи вспомнить, что де­фицит понимания своей страны (по свидетельству А.Чер­няева) отмечал такой серьезный советский руководитель, как Ю.В. Андропов. В свое время внимательные наблюда­тели восприняли как весьма революционное его заявление о том, что "мы не знаем как следует общества, в котором живем". Ю.В.Андропов, в то время секретарь ЦК КПСС, сказал об этом в докладе, посвященном 112-летней годов­щине со дня рождения В.И.Ленина[1]. К сожалению, эта мысль не получила никакого развития, и с тем же дефици­том понимания страны пришли к власти архитекторы "пе­рестройки". Это явилось одной из причин того, что резуль­таты предложенной ими политики оказались столь отличны от намерений.

Справедливости ради надо сказать, что подавляющая часть правящей элиты Российской империи так же плохо знала свою страну, особенно в годы, предшествовавшие Ок­тябрьской революции. Очевидные достижения талантливых отечественных историков, экономистов, социологов того времени так и остались невостребованными у нас. После же революции 1917 г. вынуждены были эмигрировать такие ученые как П.Сорокин, В.Леонтьев, Н.Кондратьев, став­шие мировыми величинами в социологии и экономике. Некоторые же из ученых пали жертвами репрессий. Многое из того, что было сделано ценного отечественными учеными-обществоведами в 1920-е годы, было затем запрещено или сознательно предано забвению.

Отсутствие устоявшихся научных знаний, достаточно мощного пласта исследований, постоянного взаимодействия между подлинными учеными и политическими руководите­лями, общественно-научная малограмотность политических руководителей и целого ряда их советников, не являвшихся на самом деле учеными-специалистами, сыграли свою роль и в том, что были сделаны крупные ошибки в так называе­мой национальной политике Советского Союза, а затем - и Российской Федерации. Фактически был взят на вооруже­ние ленинский тезис о "праве нации на самоопределение". При этом была отвергнута концепция, в соответствии с которой в Советском Союзе сложилось многоэтническое об­щество, на основе русского и других славянских этносов, что нация и СССР как субъект международных отношений, вполне может выступать как государство-нация не в мень­шей степени, чем многоэтнические Китай, Индия, Индоне­зия и те же США.

Распад СССР, образование новых суверенных государств на его территории, глухая или открытая враждебность в наци­ональных и этнических взаимоотношениях, наконец, образо­вание Российской Федерации как самостоятельного и много­этнического субъекта международных отношений во всей полноте показали нам обширные пустоты в понимании того, что же за общество, страна, народ мы были, есть и будем. Вот как пишет об этом в наши дни (правда, больше в отношении к русским) писатель Сергей Залыгин, мэтр отечественной ли­тературы, человек, снискавший уважение за искренность и умение оставаться самим собой в любых условиях:

"Россия, русские так и не научились воспринимать себя как некую данность, как завершенный результат своей соб­ственной истории..." "Девять десятых русских философов только и делали, что разгадывали Россию", пытались по­нять и определить, что же она такое, каков ее подлинный дух. Они искали ответа на вопрос, является ли Россия Ев­ропой или Азией, культурной или некультурной страной, освободительницей или поработительницей, пишет Залы­гин[2]. Мы плохо знаем собственную страну, свою нацио­нальную психологию, констатирует писатель: "Кажется, мы лучше представляем себе психологию немца или француза, чем свою собственную - это для нас проще и очевиднее. Мы знаем, что француз или англичанин проснувшись поут­ру не размышляет о том, что такое Франция, что такое Ан­глия, что такое быть французом, быть англичанином. Они родились с этим знанием и живут на французской или ан­глийский лад"[3].

"Саморазгадывание", не состоявшееся было в годы со­ветской власти, разгорелось сейчас с новой силой и поро­дило естественную тягу людей ко всякого рода литературе, дающей пищу размышлениям и этом русле. Эта литература тоже имеет свою российскую специфику.

Провалы в знании и понимании своей страны, которые имели место в Советском Союзе, были прямым следствием жесткой общественно-политической системы, установив­шейся в конце 20-х - начале 30-х. Характер этой системы по­стоянно тормозил развитие подавляющего большинства обшественно-научных дисциплин, прежде всего конкретной социологии   и   конкретной   экономики.   Попытки серьезно заняться этими отраслями знаний в период хрущев­ской "оттепели" и после нее активно пресекались могуще­ственными партийными догматиками. Так, например, в кон­це 60-х была разгромлена социологическая школа Ю. Лева­ды, была заблокирована по большинству направлений рабо­та только-только развернувшего свою деятельность Инсти­тута конкретно-социологических исследований Академии Наук СССР, других исследовательских центров. В результа­те за годы советской власти мы отстали от развитых стран Запада не только в общественных науках в целом, но и, что особенно прискорбно, в изучении собственной страны.

Отставание общественных наук в России от развитых стран Запада так и остается в значительной мере непреодо­ленным. Не пошли впрок отечественным общественным наукам и годы "перестройки", когда подавляющее боль­шинство обществоведов ринулось в публицистику и поли­тику, как более завидные сферы деятельности, чем кропот­ливая (да и малооплачиваемая) научная работа социолога или экономиста. Вот почему до сих пор в таком наиважней­шем вопросе как национальная самоидентификация нам больше приходиться опираться на работы философов, писа­телей-публицистов, нежели на исследования социологов, историков, этнологов и этнографов, хотя здесь и появился в последнее время ряд серьезных разработок.

Перемены последнего десятилетия позволили извлечь на свет десятки интереснейших российских работ прошлого, которые были либо запрещены, либо замалчивались. В их числе труды ученых, публицистов "русского зарубежья", та­ких, например, как Н.Бердяев, Н.Лосский, И.Ильин, Г.Фе­дотов и др., работавших десятилетиями в эмиграции после Октябрьской революции 1917 г. Работы этих авторов, очень часто текстуально и содержательно сложные, вызывают тем не менее огромный интерес и звучат весьма современно. Ими на свой лад и в своих интересах пытаются воспользо­ваться различные политические течения и группировки. В силу этого они представляют не только очевидное истори­ческое или философское, но и политическое явление, что весьма примечательно для понимания тех процессов, кото­рые происходят сегодня в умах россиян применительно к рассуждениям о национальном самопознании.

В царской России и в Советском Союзе, как известно, в формировании общественного мнения и общественного со­знания традиционно играли огромную роль мастера слова. Отсюда такое большое значение не только в культуре, но и в общественно-политической жизни страны имеют поэты и писатели. В условиях жесткой политической, идеологичес­кой цензуры в Советском Союзе они были едва ли не един­ственными выразителями идей, потребность в которых остро ощущало общество. В период гласности и "перестройки" ситуация изменилась. Литераторы почти переста­ли играть эту специфическую роль. Однако нельзя забывать всего того, что было ими сделано, что глубоко отложилось в сознании нашего народа, который действительно был, ес­ли не "самым читающим в мире", то одним из самых чита­ющих, и раскупавшим огромные тиражи художественной литературы, в том числе исторической. Широко распро­странившиеся в советском общественном сознании мифологемы в основном формировались под воздействием худо­жественной литературы.

Тема самоидентификации россиян огромна, она может и, надо надеяться, будет предметом многих специальных тру­дов. Отдавая себе в этом отчет, рассмотрим все же в самом общем виде некоторые - одновременно и спорные, и при­влекательные для сегодняшней российской публики - суж­дения прошлого и нынешнего о судьбе России. Большинст­во из цитируемых далее произведений были впервые опуб­ликованы в нашей стране в последние годы.

* * *

Обращаясь к работам прошлого, вышедшим в свет после многих лет забвения, мы часто встречаем там понятие "рус­ская идея". Это очень емкое понятие, оно включает в себя и значение русской истории и культуры, и направление рус­ской мысли, и русский национальный характер, националь­ную самобытность, религиозное самосознание - все это в контексте мирового развития и в качестве двигателя нацио­нальной жизни. Русская идея разворачивалась по самым различным направлениям, а подчас заходила в тупик и поч­ти исчезала из общественно-политического обихода. Ее не­редко объявляли порождением эгоцентризма, идеализации и абсолютизации интеллектуальных и психологических свойств именно русского этноса, усматривая в ней националистический или даже шовинистический характер.

Такие подходы, несомненно, присутствовали у некото­рых авторов, однако они не имели доминирующего харак­тера. Историческое развитие русской идеи происходило на огромной территории, населенной многочисленными, из­давна жившими вместе народами. Носителями русской идеи выступали представители не только русского, но и других народов, связанных с Россией общностью исторических судеб, - грек Михаил Триволис (Максим Грек), хор­ват Юрий Крижанич, белорус Франциск Скорина, украин­цы Григорий Сковорода и Феофан Прокопович, молдаване Дмитрий и Антиох Кантемиры, армянин Микаэл Налбандян, азербайджанец Мирза-Фатали Ахундов, грузины Илья Чавчавадзе и Акакий Церетели, казах Чокан Валиханов, ев­реи Исаак Левитан и Михаил Гершензон и многие другие[4].

Истоки национальной русской идеи, взятой в широком культурно-историческом смысле, восходят к "Слову о зако­не и благодати", - выдающемуся произведению древнерус­ской мысли первой половины XI столетия, написанному киевским митрополитом Иларионом. В последние годы именно с этим памятником нашей древней культуры у нас в стране и за рубежом связывают начало отечественной фи­лософской мысли, имевшей, разумеется, во многом религи­озный характер. Одна из главных идей "Слова" - восславление Русской земли, принявшей Крещение и влившейся в семью христианских народов.

Одной из важнейших вех в развитии этой темы можно считать появление учения "Москва - третий Рим". Эту идею выдвинул старец псковского Елизаровского монасты­ря Филофей в своем обращении к Московскому государю Василию III. После флорентийского собора и падения Кон­стантинополя ("второго Рима" - Царьграда) Русь оставалась единственной крупной православной страной, хранитель­ницей восточнохристианской традиции. "Все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царст­ве; один ты во всей поднебесной христианский царь" - пи­сал Филофей. Именно в этом качестве Русь и представля­лась Филофею "третьим Римом": "Все христианские царст­ва сошлись в одно твое... два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать"[5].

Важным доводом в защиту этой идеи были и дипломатические связи московских царей с Византией, особенно брак Великого князя Московского Ивана III с греческой царев­ной Софией Палеолог. В этой доктрине была выражена во­ля к общему коллективному религиозному и историко-культурному спасению не только собственно русского наро­да, но и всего православного мира в целом[6].

Филофей призывал русского государя осознать особую ответственность в этом новом положении. Он напоминает о судьбе "первого Рима" и "второго Рима", погибших, по его глубокому убеждению, из-за отпадения от истинной веры. Филофей настаивал на том, что русское царство будет сто­ять вечно, если останется верным православию.

Можно считать, что эта теория имела и политический ас­пект, хотя бы потому, что в ней шла речь не только о рели­гии, но и о государстве. Но филофеевская идея государства вся пронизана теократическим духом. Позднее, в середине XVI в. идея сильного теократического государства появля­ется у патриарха Никона, у которого на этой почве возни­кает острый конфликт с царем Алексеем Михайловичем, за­кончившийся сокрушительным поражением Никона. Позд­нее отголоски идеи Филофея мы находим в конце XVIII ве­ка, в XIX веке, когда по мере роста мощи России, ее успе­хов в борьбе с мусульманской Оттоманской империей вста­ет вопрос о судьбе близких России в религиозном и этни­ческом отношении народов, населявших Балканы.

В наиболее полном и концептуальном виде русская идея была сформулирована в конце XIX века крупнейшим рус­ским философом Вл.Соловьевым, человеком весьма дале­ким от шовинизма и национализма. Вл. Соловьев облекал ее прежде всего в религиозно-философскую форму. Отстаивая такую форму самоидентификации России, философ резко негативно относился к позитивизму как в философии и методологии, резко полемизируя, в частности, с таким столпом позитивизма как Огюст Конт. Соловьев настоя­тельно подчеркивал "ограниченность" позитивизма. Соло­вьев полагал, что поскольку позитивизм ориентирован лишь на "внешние относительные явления", он не спосо­бен проникнуть в то, чему сам Соловьев уделял первостепенное внимание как главным инструментам познания че­ловека и общества - содержанию религии и философской метафизики[7].

Смысл русской идеи Соловьев определял так: историчес­кий долг России требует признания неразрывных связей с вселенским семейством Христа и достижения такой гармо­нии между церковью, государством и обществом, когда каждое из этих главных органических единств было бы "свободно и державно". "Восстановить на земле этот вер­ный образ божественный Троицы - вот в чем русская идея".[8] Он выдвигает идею преображения русской жизни путем укрепления религиозной стороны бытия русского на­рода, которое понималось им широко как нравственное усовершенствование, расширение общественных свобод, верное служение добру и справедливости. При этом Соло­вьев выступал за объединение ветвей христианства - право­славия, католичества и протестантизма - и против отож­дествления христианства лишь с православием. Отсюда - его поддержка идеи единения России с Европой на почве христианства. Русская идея, по Соловьеву, не представляет собой ничего исключительного, она есть лишь новый ас­пект самой христианской идеи. Для осуществления нацио­нального призвания, писал философ, нам не нужно действовать против других наций, но с ними и для них.

Представители русского культурного подъема начала XX века - Вяч.Иванов, Н.Бердяев. В.Розанов - продолжили развитие русской идеи в ее соловьевском понимании. Одна­ко независимо от того, имела ли она религиозные, монархические или либерально-демократические формы, русская идея не выдержала испытания первой мировой войной, ре­волюцией и гражданской войной, - вынуждены были с го­речью признавать вожди "белого движения"[9].

Период господства идей социализма, наступивший после Октябрьской революции, с его качественно новой интерна­циональной направленностью во многом низложил русскую идею, но не свел ее на нет. Сегодня же, в условиях утраты обществом ценностных ориентации, духовного кризиса и одновременно в связи с заметной активизацией религиоз­ной жизни (особенно в ее внешних формах), подъема инте­реса к национальной самобытности русского народа, русской культуре и истории, русский человек все чаще обраща­ется к богатым традициям русской идеи. Найдет ли он там что-то, отвечающее его сегодняшним настроениям, потреб­ностям дня и способное служить путеводной звездой? К ка­ким политическим движениям российского социального организма это в конечном счете приведет? На эти вопросы пока ясных ответов мы не находим.

*          *          *

Вопрос о положении России в системе координат Вос­ток-Запад занимал и продолжает занимать особое место в умах россиян. Одним из крупнейших и широко известных споров о выборе Россией цивилизационной ориентации в этой системе координат, является широко известный спор между российскими славянофилами и западниками. Этот спор с особенным накалом страстей проходил в XIX веке, но коренился в более далеком прошлом. Отголоски этого великого спора отчетливо слышны и ныне.

Предтечи западников XIX века, по оценке выдающегося российского историка В.О.Ключевского, появились еще в XVII веке, в период жесточайших испытаний, которые выпали на долю России в связи с "великой смутой", окончив­шейся изгнанием из Москвы поляков и других иноземцев и воцарением династии Романовых в 1613 году ("Прадедом" западников XIX в. Ключевский называет, в частности, кня­зя Н.А.Хворостина. Его писания начала XVII в. историк подробно разбирает в одном из своих трудов).

Ключевский, которого ни в коей мере нельзя считать сторонником славянофилов, дает весьма критическую оценку западникам. Со времени князя Хворостина, по его словам, возникает в русской культурной и политической жизни "неясный силуэт" этого типа. Этот тип "с тех пор бу­дет жить в нашем обществе, от времени до времени высту­пая в разных видах и каждый раз все с более определенны­ми чертами умственными и нравственными; во 2-й полови­не XVII в. в виде латиниста, приверженца польско-латин­ской школы, во 2-й половине XVIII в. в виде вольтерианца, космополита-скептика, при Александре 1 под именем либералиста, туманного и нетерпеливого поклонника западно­европейских политических форм, в 30-40-х гг. текущего столетия под собственным званием западника, восторжен­ного и ученого почитателя западноевропейской мысли и на­уки, преимущественно шеллингианской и потом гегелианской философии, и наконец, в виде современного интелли­гента, осторожного и даже боязливого, а потому неясного в речах приверженца всевозможных течений западноевропей­ской мысли и жизни"[10].

В своей критике западников Ключевский идет еще даль­ше. Он считает, что они не живут и не хотят жить в реаль­ном мире России, со всем ее сложившимся бытом и скла­дом жизни. Западник, по словам Ключевского, "смотрел на быт и склад своего отечества как на личное неудобство, как на случайную неопрятную обстановку, среди которой ему временно пришлось остановиться на пути в какой-то лучший мир. где у него нет ни родных, ни знакомых, но где давно каким-то образом поселились его ум и сердце"[11].

Это замечание применимо, к сожалению, и ко многим российским "западникам" последующих периодов отечест­венной истории, включая наши дни, стремящихся - пусть даже из самых благих побуждений, к скорейшему и безо­глядному переносу на российскую почву всего того, чем так привлекателен Запад: его бытовой культуры, техники, взаимоотношений между людьми и общественными инсти­тутами.

С точки зрения сегодняшнего дня одним из интересней­ших представителей отечественной историко-философской мысли XIX в. является П.Я. Чаадаев, которого многие от­носили к наиболее ярым прозападно настроенным деятелям своего времени, обвиняя в том числе (и порой небезоснова­тельно) в национальном нигилизме. Можно вполне согла­ситься с мнением современного российского историка про­фессора М.А. Маслина о том. что в первом из своих "Фи­лософических писем" Чаадаев предъявил России настолько серьезные обвинения, что они едва ли не ставили ее вне ис­тории[12].

"Мы живем на востоке Европы - это верно, и тем не ме­нее мы никогда не принадлежали к Востоку, у Востока - своя история, не имеющая ничего общего с нашей" - писал П.Я. Чаадаев в своей "Апологии сумасшедшего"[13]. Выступая за вхождение в западную цивилизацию, отвергая принад­лежность России к Востоку, Чаадаев считал бесплодными искания славянофилов, которые, по его словам, зовут Рос­сию снова уйти в пустыню. В поисках места России в современной ему и будущей цивилизации Чаадаев, однако, выдвинул интересный, но не получивший более вниматель­ного рассмотрения тезис, в соответствии с которым росси­яне - северный народ по всей совокупности имеющихся признаков. "Мы просто северный народ и по идеям, как и по климату, очень далеки от благоуханной долины Кашми­ра и священных берегов Ганга"[14], - писал он.

При всем своем критическом, скептическом, а иногда и явно нигилистическом взгляде на российскую историю, Ча­адаев, по авторитетному мнению русского религиозного философа Н. Бердяева, был на самом деле последователь­ным проводником русской мессианской идеи. Он создал оригинальную концепцию философии русской истории, ко­торую подхватили самые различные течения. Особенно притягательным для многих оказался главный тезис Чаада­ева - русский народ имеет огромный скрытый, нереализованный потенциал, и социально-экономическая отсталость России может для нее обернуться однажды историческим преимуществом. Революционные демократы воспользова­лись идейным наследием Чаадаева для обоснования воз­можности совершения Россией скачка через определенный этап исторического развития, для обоснования некапита­листического пути развития России к социализму. Извест­но, что позднее эту идею подхватила радикальная фракция российских социал-демократов (большевиков) во главе с В.И. Лениным.

В чем-то близкие к Чаадаеву мысли о месте России в системе координат Восток-Запад высказывал и известный русский демократ - активный борец с самодержавием А. И. Герцен: "Мы - часть света между Америкой и Европой и нам этого достаточно"[15].

Сегодня, когда евразийская концепция России приобре­ла популярность в среде интеллигенции и у значительной части нарождающейся политической элиты России[16], неко­торые российские интеллектуалы, вспоминая это высказывание Герцена, называют его едва ли не первым российским "евроазийцем". Считать Герцена евроазийцем в современном понимании было бы, верно, большим преувеличением. Определяя место России между Европой и Америкой, Гер­цен был явным проевропейцем. хотя и не закрывал глаза на негативные стороны и пороки современной ему европей­ской цивилизации. Находясь долгие годы в эмиграции, он знал европейскую цивилизацию гораздо лучше многих рос­сийских западников, наведывавшихся в Европу время от времени.

Нельзя не отметить, что Герцен неоднократно преду­преждал против "иконоборничества" и уравнительства, ло­зунга революционеров-бунтарей как в Европе, так и в Рос­сии. Он резко критиковал поэтизацию революционного насилия, отрицание культуры прошлых эпох и формировав­шихся столетиями ценностей, что оказалось весьма актуаль­ным и в последующие периоды, в том числе и в наше вре­мя. Эта сторона идейного творчества Герцена, как правило, замалчивалась в советский период нашей страны, несмотря на исключительно высокий статус этого деятеля в офици­альном пантеоне предтечей революционеров 1917 года.

Великий русский химик и разносторонний ученый Д.И.Менделеев в своих размышлениях о месте России под­черкивал ее принадлежность и Европе, и Азии, что также дало повод некоторым отечественным исследователям при­числять Менделеева к евразийцам прошлого. Он писал: "Россия, расположенная отчасти в Европе, отчасти в Азии и граничащая с владениями, наиболее центральными в той и другой части света, назначена историей именно для того, чтобы так или иначе Европу с Азией помирить, связать и слить"[17]. Менделеев особо отмечает и исторически сложив­шийся многоэтнический характер России, являющийся прямым следствием ее особого географического положения.

"В России народов разного происхождения, даже различ­ных рас, скопилось немалое количество. Оно так и должно быть вследствие того срединного положения, которое Рос­сия занимает между Западной Европой и Азией, как раз на пути великого переселения народов, определивших всю современную судьбу Европы и берегов Средиземного моря, падение древнего Рима и Греции и самое появление в вели­кой европейской равнине славянской отрасли индоевропей­цев. Послужив главным путем великого переселения народов, Россия содержит осевшие на месте их остатки"[18].

Если говорить об идеях славянофилов, то нельзя не ска­зать об одном из крупнейших русских поэтов XIX века Ф.И. Тютчеве. Ему принадлежат знаменитые слова: "Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней осо­бенная стать, в Россию можно только верить". Они не раз вызывали как восхищение, так и насмешки (в том духе, что уже давно пора умом Россию понимать).

Тютчев как политический и социальный мыслитель фор­мировался под самым непосредственным воздействием та­ких столпов славянофильства, как И. Киреевский и А. Хо­мяков. Говоря, как и они, об определяющей роли религии в духовном складе нашего народа и прославляя самобыт­ность русской культуры, он одновременно стремился пока­зать, что Россия не противостоит христианскому Западу, а является его "законной сестрой".

Тютчев выступал в качестве одного из наиболее крупных идеологов-романтиков формирования России как всеславя­нского государства со столицей в Византии (Константино­поле). Он писал, что когда-то в будущем царь России дол­жен пасть перед Христовым алтарем в верообновленной Ви­зантии под древними сводами храма Софии и встать "как всеславянский царь". С созданием такой всеславянской державы Тютчев связывал решение одного из главнейших вопросов внешней и внутренней политики России того пе­риода - вопроса о Польше. По Тютчеву, в "славянской мировой грамаде" водворится "строй вожделенный" лишь тог­да, когда с "Русью Польша помирится". Но это примирение произойдет не в Петербурге, не в Москва, и не в Киеве, а в Царьграде[19].

Примечательно, что Тютчев, будучи активным сторонни­ком и проводником панславизма, никогда не противопос­тавлял его, например, Германии не выступал с антигерман­скими идеями. Наоборот, будучи многими нитями (в том числе семейными узами и долгим проживанием) связан с Германией, он выступал активным поборником германско­го единства и российско-германских дружественных отно­шений[20]. Это наиболее отчетливо проявилось в его извест­ной статье "Россия и Германия", (написанной в 1844 г.)[21].

То, о чем говорил Тютчев относительно всеславянской роли России, было, естественно, полетом фантазии поэта, но фантазии отнюдь не беспочвенной. Многие политичес­кие группы и движения практически у всех славянских на­родов и во всех славянских странах того и более позднего периодов смотрели на Россию с большой надеждой, кото­рая часто подкреплялась с российской стороны изрядной, если не решающей, помощью в деле освобождения славян и народов с православной религией, формирования ими собственной государственности. Это относилось и к тем славянским народам, где уровень бытовой культуры и сте­пень социального развития были выше, чем в России - на­пример, к Чехии, где пророссийские настроения были ис­ключительно сильны. В первую мировую войну чехи целы­ми частями, не желая сражаться за австро-венгерскую им­перию, переходили на сторону России.

Поиски славянофилов, несмотря на все их слабости, да­ли свои плоды. Во многом благодаря им в начале двадцато­го века произошел русский культурный, ренессанс на осно­ве нового синтеза отечественной и европейской традиций. В настоящее время этот период истории культуры России вызывает живейший интерес соотечественников. Расцвет охватил все виды творчества. Так, русский балет, живопись, музыка, поэзия, литература в целом получают всеобщее признание и в известной мере стимулируют развитие миро­вой культуры. Во многом эти достижения были результатом возрождения глубоких традиций славянства, восходящих к Древней Руси. Вместе с тем, они объяснялись и появлени­ем новых столпов национальной духовности в лице Ф. Достоевского, Вл. Соловьева и Л. Толстого и др.[22]

Общеизвестно, какое огромное значение оказал на духов­ную и культурную жизнь России Ф.М. Достоевский. Сегодня к взглядам писателя на Россию снова обращаются многие в поисках ответов на извечные вопросы о судьбе Отечества, тем более что становятся известными как его произведения, так и работы о нем, не публиковавшиеся в годы советской власти. Для целей данной статьи в обширнейшем философском и ли­тературном наследии писателя, так много и страстно писав­шего о русском характере, русской жизни и судьбе России, коснемся его отношения к идейной борьбе западников и славянофилов. Выдающийся русский философ Н.О. Лосский, один из лучших авторов, писавших о Достоевском и его мировоззрении, считает, что тот не был ни односторонним сла­вянофилом, ни односторонним западником-либералом.

Достоевский никак не согласен с теми, кто, как тот же Тютчев, призывал к собиранию всех славянских народов под крылом России и видел в этом главный смысл русско­го государства. Славяне, как считал Ф.М. Достоевский - это "источник будущих несчастий России". Он говорил: "Делай им добро и проходи мимо. Мы не можем раствориться в славянстве, мы выше. Они внесут к нам начало раздора и ее разъединения"[23].

В западниках же Достоевский прежде всего осуждал неуемное желание все переделать в России одним махом. "Еще два века назад хотели поспешить и все подсчитать, а вмес­то того и застряли: ибо несмотря на все торжествующие возгласы наших западников, мы несомненно застряли'', - писал Достоевский[24]. Однако напомним, что западников Достоевский трактовал по-своему, прежде всего, имея вви­ду радикалов, революционеров, социалистов, свое негатив­ное отношение к которым, он, как известно, в литератур­ной форме весьма ярко выразил в романе "Бесы". По убе­ждению Достоевского, и западники, и славянофилы развер­нули свои "фантастические споры" тогда, когда и те, и дру­гие "перестали быть русскими"[25]. На вопрос о том, кем же и чем же будет наш народ, Достоевский давал следующий, для кого-то убедительный, а для кого-то не убедительный ответ: "надо просто-напросто стать русскими".

Философ Н.О.Лосский приводит запись из дневников писателя за 1880 г., в которых Достоевский писал, что обе партии в отчуждении одна от другой, во вражде одна с дру­гой, ставят свою деятельность в ненормальное положение, тогда как в единении и в соглашении друг с другом могли, может быть, все спасти и воззвать Россию к новой, здоро­вой, великой жизни, доселе невиданной. Этот призыв Дос­тоевского более чем актуален и сегодня.

*          *          *

Чувством историческим, формировавшимся в течение столетий, является русский патриотизм. Первый кризис русского патриотизма описан В.О. Ключевским в истории "смуты". Одной из причин "смуты" он считал устарелый "вотчино-династический" взгляд на государство. "Москов­ские люди XVI в. видели в своем государе не столько блю­стителя народного блага, сколько хозяина московской государственной территории, и на себя смотрели как на при­шельцев, обитающих до поры до времени на этой террито­рии, как на политическую случайность"[26]. Смута была пре­одолена, и государство возродилось, когда было покончено с воззрением на него как на вотчину царя и утвердилось со­знание народной его принадлежности.

Как пишет современный российской публицист Андрей Зубов, та Россия, которая воссоздавалась в огне коммунис­тической революции, по большинству черт совсем не похо­дила на рухнувшее трехсотлетнее государство Романовых. Не только православные, но и многие культурно-истори­ческие реминисценции были ей не просто чужды, но даже глубоко враждебны. Могли ли большевистские вожди Рос­сии, сравнивая с землей Храмы и всерьез размышляя над возможностью латинизации русской письменности, хоть на миг пожелать Креста на святую Софию или Славянского братства? Актуальным стало братство другого рода - атеис­тический союз пролетариев всех стран, пишет Андрей Зу­бов[27].

В числе многих новых идей, выдвинутых в советский пе­риод, была и идея советского патриотизма. Патриотическая идея в этот период, рассматривалась преимущественно в связи со служением делу социализма и коммунизма, вер­ностью идеалам советской власти, декларировавшейся как высшая форма демократии[28].

Активное обращение к традиционным национальным ценностям России произошло лишь во время Великой Оте­чественной войны 1941-1945 гг., когда встал вопрос не толь­ко о выживании советской власти, но и о выживании на­ции, как таковой, в ее полном историческом, этническом, культурном измерении. Отсюда и обращение власти к рус­ской православной церкви, и к идее славянского единства, и воспроизведение в массовой пропаганде национальных российских героев, начиная с XIII в. - таких, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Козьма Минин и Дмитрий Пожарский, Александр Суворов, Михаил Кутузов, Федор Ушаков, Павел Нахимов и др.

После многочисленных срывов и неудач в развитии Рос­сии, многие в нашей стране обращали и обращают внима­ние на то, что она гораздо больше дала остальному миру, чем самой себе. На это в свое время обратил внимание еще А.С.Пушкин: - "России определено было высокое предназ­начение: ее необозримые равнины поглотили силу монго­лов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощен­ную Русь и возвратились в степи своего Востока. Образую­щееся просвещение было спасено растерзанной и издыхаю­щей Россией ..."[29] Такой взгляд со времени Пушкина обос­нованно укоренился в российском общественном сознании. Ряд российских исследователей считает, что Россия запла­тила за защиту европейской цивилизации от удара мощной военной машины кочевников не просто отставанием от Ев­ропы, но разъединением с ней на долгий период времени.

Приверженцем тезиса об историческом расхождении пу­тей Западной Европы и России выступает современный российский ученый Н. Косолапов, которого причисляют к явным западникам сегодняшнего дня. Его точка зрения от­ражает мнение большой части российских историков и по­литологов и поэтому заслуживает внимания.

Татаро-монгольское нашествие, по Косолапову, тот пер­вый, крайне важный рубеж, на котором резко расходятся дальнейшие исторические пути западной и восточной гео­графической Европы в период после XIII века. И законо­мерно, считает он, что за прошедшие с тех пор восемьсот лет к настоящему времени очень сильно разошлись пути За­падной Европы - как наиболее защищенной в этот период от внешних вторжении части континента, и России как, на­против, объективно наиболее открытой для таких вторже­ний, как будто даже "приглашающей" их самим своим гео­графическим и геополитическим положением[30]. Расхожде­ния, различия, по отдельным параметрам весьма заметные, были и раньше. Но только в период после татаро-монгольского нашествия, по мнению Косолапова, многие важней­шие характеристики российского и западноевропейского социумов, социально-территориальных систем обретают - и чем дальше, тем отчетливее, - принципиально разный ха­рактер. Эти новые расхождения стали долговременным следствием не столько собственно нашествия, сколько социально-исторических макропроцессов, которые это на­шествие сделало возможными, а в чем-то даже неизбежны­ми в соответствующих частях европейского континента, считал Н.Косолапов[31].

Вторжений в истории и России, и Европы было мно­жество, но татаро-монгольское занимает среди них особое место, пишет он далее. Оно длилось два с половиной века, что соответствует смене за это время 8-9 поколений людей. Оно произошло, когда в обеих частях европейского конти­нента уже сложились достаточно развитые, по меркам вре­мени, давно вышедшие из периода дикости социальные, ор­ганизационно-политические, духовные структуры. И оно на много поколений в значительной мере изолировало две час­ти Европы друг от друга, создав в каждой из них качествен­но разные условия и предпосылки для последующего разви­тия[32].

Российская социально-территориальная система, как указывает Н. Косолапов, - испытала мощный, разрушаю­щий, опустошающий удар, чисто физическое восстановле­ние после которого заняло несколько веков. Удар, память о котором жива до сих пор, удар, разорявший Россию на протяжении тех самых двух с половиной веков, когда в осталь­ной части Европы особенно быстро пошло накопление ма­териальной и духовной культуры. Удар, который, помимо прочего, объективно способствовал изоляции России от Ев­ропы, культурному и эмоциональному удалению от нее, ограничению и без того не сильно развитых связей. Европа, и раньше смотревшая на старороссийские земли как на страну варваров, после начала татаро-монгольского нашест­вия надолго списывает их из категории "цивилизованных" (по европейским меркам времени), тем более, что тут, как и в большинстве славянских земель, никак не прививался католицизм.

В историческом смысле именно татаро-монгольское на­шествие, его масштабы, необходимость противостояния ему и освобождения от многовекового ига, а потом и историчес­кая память об этом страшном всенародном опыте, по мне­нию Косолапова - стало главным фактором, предопреде­лившим образование уникального централизованного Рос­сийского государства[33].

Эта точка зрения находит, однако, противников, к числу которых следует прежде всего отнести известного в России историка и этнографа Л.Н.Гумилева и его сторонников. В своих работах Гумилев последовательно проводил мысль о том, что союз Руси с Западной Европой, где в это время бы­ла обеспечена победа папства над императорами из семьи Гогенштауфенов, был бы ей (Руси) не нужен. Более того, Гумилев держался довольно экстравагантной точки зрения, в соответствии с которой никакого татаро-монгольского ига не было, а был естественный симбиоз православных рус­ских и язычников монголов.

Мысль о том, что Россия добывала для других каштаны из горячих углей, по мнению многих исследователей, нахо­дит подтверждение в более поздней истории нашей страны и, в частности, в истории Отечественной войны, разгрома наполеоновской Великой армии в 1812 г. Крушение напо­леоновской империи в результате стратегического пораже­ния великого полководца в России сохранило плюрализм европейских стран и народов, что и считается одним из ос­новных факторов взлета современной европейской цивили­зации (включающей в себя и Северную Америку). Сама Россия для своего внутреннего развития получила от этой выдающейся победы сравнительно немного. Главное - не было ликвидировано крепостное право, что было уже в то время более чем актуальной проблемой. Его ликвидации ждало крестьянство, сыгравшее огромную роль в пораже­нии иноземных захватчиков.

Неоспорим решающий вклад Советского Союза в разг­ром гитлеризма, национал-социализма, угрожавшего су­ществованию современной цивилизации, поработившего перед нападением на Советский Союз почти всю Европу. (Роль нашей страны особо рельефно была отмечена в дни празднования 50-летия Дня Победы, в котором принял участие в том числе канцлер Федеративной Республики Германии Гельмут Коль.) Разгром национал-социализма ос­вободил в том числе и саму Германию, продемонстрировав­шую после второй мировой войны новые выдающиеся дос­тижения немецкой культуры, науки, техники. Для Совет­ского Союза в плане внутреннего социально-политического развития эта выдающаяся победа не дала тех плодов, на ко­торые рассчитывал наш народ.

Гигантским социальным экспериментом, попыткой по­строить общество высшей социальной справедливости - сначала социализм, затем коммунизм, Россия (Советский Союз) также внесла свой неоспоримый вклад в развитие цивилизации. Весь советский опыт, в том числе огромные его издержки и трагедии, оказал сильнейшее воздействие на развитие социалистического движения в других странах, бо­лее цивилизованного и отвечающего в большей мере реаль­ным человеческим потребностям. Что не менее важно - бы­ла показана и пагубность многих эксцессов социалистичес­кого пути развития.

Существует мнение, что тот же "новый курс" Рузвельта формировался под сильнейшим воздействием того, что про­исходило в то время в Советском Союзе. Успех же "нового курса" во многом определил судьбу евро-атлантической ци­вилизации вплоть до наших дней.

Есть немало оснований ожидать, что в результате осмыс­ления более широкими кругами российского общества пе­чального опыта России (платить в мировых коллизиях слишком большую цену, получая взаимен либо мало, либо не получая ничего), наше общество, возможно, побудится к обретению разумного национального эгоизма, пониманию национальных интересов - этих необходимых компонентов более искушенного понимания такого понятия как патрио­тизм.

Вопрос о том, какое место Россия займет в современной цивилизации, во многом связан с тем, считать ли нашу страну уже утратившей свой запас энергии или еще способ­ной после всех огромных жертв, потерь, разочарований, продемонстрировать мощную энергию, дающую возмож­ность занять свое, высокое место под солнцем. Ответ на этот вопрос пытался дать вышеупомянутый Л.Н.Гумилев в серии своих увлекательно написанных трудов. Гумилев постоянно проводит мысль о том, что древние русичи и русские, населяющие нашу страну, являются двумя сменив­шими друг друга суперэтносами. Русские как этнос относи­лись к древним русичам как французы к галлам или италь­янцы эпохи возрождения к римлянам времени Калигулы. Гумилев делает однозначный вывод: русские относительно Западной Европы не старый (и отсталый), а молодой эт­нос[34], за которым будущее.

*          *          *

Среди мыслителей России, даже в период быстрого развития капитализма в конце XIX - в начале XX в.в., было не так уж много тех, кто, размышляя о судьбе отечества, свя­зывал бы это с необходимостью российского промышленно-экономического развития. Это вызывает тем большее удивление, что Крымская война 1853-1856 г.г. показала зна­чительную техническую отсталость России по сравнению с такими государствами как Франция и Англия, (прежде все­го в военно-технической сфере, особенно в развитии военно-морских флотов). За эту отсталость России пришлось за­платить не только большой кровью в этой сравнительно не­большой войне, но и унижением, самым болезненным об­разом сказавшимся на психологии императорского дома и правящей элиты, всего российского общества того времени. Поражение было особенно горьким потому, что лично им­ператор Николай I и дворянская элита первостепенное вни­мание уделяли армии и флоту, и Российская империя преж­де всего была империей военной, с богатейшими традици­ями выдающихся военных побед. В памяти народа была жи­ва славная победа России над Великой армией Наполеона (представлявшей собой фактически многонациональное ев­ропейское воинство с французским ядром), многочислен­ные победы над Оттоманской империей, над Пруссией в Семилетней войне, поражение некогда могущественной Швеции в длительной Северной войне и другие уходящие вглубь веков победы.

Примечательно, что, пожалуй, наиболее активной груп­пой сторонников индустриализации России были ранние социал-демократы марксисты, которые были убеждены в том, что именно этот процесс приведет к образованию то­го класса, который и будет классом-освободителем России, - к образованию пролетариата. В этом они резко расходи­лись со своими предшественниками - народниками, кото­рые в глазах марксистов превратились почти в реакционе­ров.

Русский марксизм, возникший в стране еще не индустри­ализованной, без развитого пролетариата, неизбежно дол­жен был раздираться моральными противоречиями. Это, по словам Н.Бердяева, "давило на совесть многих русских со­циалистов". Как можно желать развития капитализма, при­ветствовать его развитие - и вместе с тем считать капитализм злом и несправедливостью, с которой каждый социалист призван вести активную борьбу? - спрашивал он. Этот сло­жнейший вопрос создавал моральный конфликт, а вопросы моральные играли очень видную роль в российском револю­ционном движении того периода. Развитие капиталистичес­кой индустрии в России, как писал Бердяев, предполагало, среди прочего, разорение крестьянства, его пролетаризацию, т.е. ввержение в бедственное положение большей части на­рода, причем той части, которая только-только освободилась от крепостной зависимости[35].

Этот моральный конфликт был разрешен лишь Лениным и большевиками. Ленин с определенного момента начнет утверждать, что социализм может быть осуществлен в Рос­сии до образования многочисленного рабочего класса. Но при этом Ленин считал, что социалистическая революция в России может развиваться, если вслед за ней произойдут со­циалистические революции в более развитых странах Евро­пы, прежде всего в Германии. Только после известных неу­дач будет выдвинут тезис о построении социализма в одной отдельно взятой стране.

Так что на определенном этапе произошло как бы неза­метное соединение традиций революционного марксизма с традициями старой русской революционности, не желав­шей допустить капиталистической стадии в развитии Рос­сии (традиции последней выражались в работах и деятель­ности Чернышевского, Бакунина, Нечаева, Ткачева и др.). В результате марксисты-большевики оказались гораздо бо­лее в рамках русской традиции, чем марксисты-меньшеви­ки, более близкие к основной массе европейской социал-демократии.

Среди идеологов немарксистского толка, делавших ставку на ее индустриализацию как на главный источник накопле­ния национального богатства, а само национальное богатст­во рассматривающих как главный источник мощи страны, важное место занимает вышеупомянутый Д.И.Менделеев. Он писал: "Каким бы мещанством ни отзывалось бы это требование накопления богатства... сколько бы оно ни рас­ходилось с благородным идеализмом древних и новых ве­ков, все же ныне без особых на то доказательств необходи­мо признать, что без правильного предварительного накоп­ления богатства неосуществимо все то, что должно пони­мать под именем "народного блага". Без накопления богат­ства, по мнению Менделеева, не возможны ни "дело укреп­ления порядка и правды", ни рост просвещения страны, ни даже ее прямая оборона[36]. Он подчеркивал при этом прямую обязанность государства заботиться о промышленном раз­витии страны и о просвещении народа[37]. Для придания же импульса целенаправленному промышленному развитию России Менделеев предлагал создать мощное "Министерст­во содействия народной промышленности"[38]. (Эта идея Менделеева, пожалуй, перекликается со все более популяр­ными ныне призывами создать у нас аналог японского ми­нистерства внешней торговли и промышленности.)

Со сходных позиций выступал современник Менделеева видный государственный деятель России С.Ю.Витте. (Меж­ду тем, в реформационных идеях другого известного рос­сийского государственного деятеля П.А. Столыпина, к на­следию которого в последние годы часто обращаются совре­менные российские политики самого разного толка, воп­росы промышленного развития России занимали не перво­степенное место.)

*          *          *

Многих российских мыслителей прошлого и настоящего интересует вопрос о колоссальной роли государства в Рос­сии, а еще точнее - государственного аппарата, о гипертро­фированной роли и размерах государственной бюрократии. По мере развития исторического знания в этом отношении часто проводились небезынтересные параллели между Рос­сийской империей и Советским Союзом, с одной стороны, и Византией, с другой. Исследователи указывали, в частнос­ти, на самодовлеющую государственность Византии, пара­лизовавшую способность державы к саморазвитию, на византизм как особую модель государственности, во многих аспектах - несмотря на другие исторические условия - пе­ренятые Москвой.

Среди тех, кого наиболее сильно отвращали гипертрофи­рованные размеры и роль государства в России, был Н.А. Бердяев. Он. в частности, писал, что Россия самая бю­рократическая страна в мире. Все в России превращается в орудие политики. Русский народ создал могущественней­шее в мире государство, величайшую империю. Со времени Ивана Калиты последовательно и упорно собиралась Рос­сия и достигла размеров, потрясающих воображение всех народов мира. Силы народа, о котором не без основания думают, что он устремлен к внутренней духовной жизни, подчеркивал Бердяев, отдаются колоссу государственности, превращающему все в свое орудие. Интересы созидания, поддержания и охранения огромного государства занимают совершенно исключительное и подавляющее место в рус­ской истории[39].

В результате такой чрезмерной роли государства, считает Бердяев, у русского народа почти не оставалось сил для сво­бодной творческой жизни, все силы шли на укрепление и защиту государства. Классы и сословия были слабо развиты и не играли той роли, какую играли в истории западных стран. Личность была придавлена государством, предъяв­лявшим непосильные требования. Бюрократия развилась до размеров чудовищных. Русская государственность занимала положение сторожевое и оборонительное. Она выковыва­лась в борьбе с татарщиной, иноземными нашествиями, в смутную эпоху. И она превратилась в самодовлеющее от­влеченное начало; она живет своей собственной жизнью, по своему закону, не хочет быть подчиненной функцией на­родной жизни. Эта особенность русской истории наложила на русскую жизнь печать безрадостности и придавленности, отмечал Бердяев[40].

На сверхбюрократизацию российского государства обра­щали внимание и многие другие видные российские исто­рики и правоведы, включая Ключевского.

В значительной мере с бердяевской оценкой государства в России сходны мысли Е.Т.Гайдара, бывшего в 1992 г. ав­тором и проводником политики "шоковой терапии" для экономики Российской Федерации. Мощное государство, осуществляя территориальную, социальную и технологичес­кую экспансию, по его словам, проехалось по структурам общества, остановило их развитие, нередко - просто унич­тожило. "Благодатная почва сложно структурированного общества" с частной собственностью, гарантией от произвола не сложилась в России. Сформировался культ госу­дарства, который "изуродовал сознание" общества, породил в нем ряд тяжелых комплексов. Эти комплексы, подчерки­вает Гайдар, мешают россиянам рационально, открытыми глазами видеть себя и мир даже сегодня[41].

Чрезмерная роль государства и государственной безопас­ности не могла не вызывать отрицательного отношения со стороны значительной части интеллигенции в дореволюци­онной России, в том числе и всякого рода эксцессов. Госу­дарство с доминирующим в нем дворянско-бюрократическим элементом, значительная, если не подавляющая часть интеллигенции, да и многие представители нарождающейся буржуазии рассматривали как едва ли не главный тормоз развития отечества, поступательного движения России впе­ред. В результате весьма велико было влияние, особенно в студенческой среде, анархических идей, велика было попу­лярность работ таких проповедников анархизма, как Баку­нин и князь Кропоткин. Эти идеи нашли широкое приме­нение и в практике российской революции после 1917 г., последующей гражданской войны в России. Одним из наи­более ярких выражений этого была так называемая "мах­новщина".

С точки зрения сегодняшнего дня обращают на себя вни­мание попытки дореволюционных российских мыслителей найти оптимальное соотношение между обществом и госу­дарством, сформулировать позитивную и прогрессивную за­дачу для государственной машины. Вл. Соловьев в характерном для него духе писал о необходимости нахождения для России оптимума в отношении не только между госу­дарством и обществом, но государством, религией и об­ществом. В определении этого оптимума Соловьев и видел смысл развития России. В том виде, в каком существовало российское государство, будучи "империей, объединенной в своем абсолютизме", оно было, по Соловьеву, "лишь угро­зой войны и беспокойных войн". Если же она изменит свой характер, начав служить "Вселенской церкви и делу обще­ственной организации", возьмет их "под свой покров", то она "внесет в семейство народов мир и благословение"[42].

Будучи хорошо знакомым с весьма отрицательным отно­шением к государству вообще у значительной части русской интеллигенции, известный легальный марксист П. Струве (на которого активно нападали радикальные социал-демок­раты) писал, что интеллигенция страны должна пропитать­ся тем духом государственности, без господства которого в образованном классе не может быть мощного и свободного государства[43]. При этом Струве подчеркивал необходимость проведения и реальной политики по осуществлению наци­ональной идеи, без которой невозможна государственная мощь. Национальную идею современной ему России Стру­не определял как примирение между властью и проснув­шимся к самосознанию и к самодеятельности народом, ко­торый становится нацией; государство и нация должны ор­ганически срастись[44]. По его словам, в новейшей европей­ской истории самым значительным и поучительным приме­ром в этой плане было формирование Бисмарком Герман­ской империи, в которой и произошло сращение государст­ва и превращавшейся из народа нации. При этом П. Стру­ве, как и Менделеев, подчеркивал примат экономического развития для формирования нового государства, чему пра­вящая элита России на деле уделяла в это время явно не­достаточное внимание. Струве подчеркивал, "созидать ве­ликую Россию означает прежде всего созидать государственное могущество на основе мощи хозяйственной"[45].

Значение государства отмечали и руководители больше­вистской, коммунистической партии, рассматривая, естественно, его в значительной мере по-разному до Октябрьской революции 1917 г. и после нее, когда они пришли к власти. Наиболее полно дореволюционные взгляды Ленина были изложены в известном труде "Государство и революция". В период существования Советского Союза, особенно после сворачивания "новой экономической политики" и начала коллективизации сельского хозяйства в конце 20-х годов, степень огосударствления всей жизни в стране резко воз­росла, достигла огромных масштабов, невиданных для со­временной цивилизации. Фактически частью государства оказалась партийная машина - машина единственной разрешенной в стране партии. Экономика, экономическая жизнь в Советском Союзе, как небезосновательно считают многие отечественные специалисты, оказалась не просто подчиненной политике и идеологии, но неотъемлемой частью политики.

В современных условиях вопрос о государстве по-преж­нему продолжает оставаться центральным в формировании курса реформ в России. При этом вышеуказанное мнение Гайдара и его единомышленников все заметнее становится мнением меньшинства, в т.ч. среди энтузиастов идеи ре­форм.

Развернутая точка зрения на роль государства в России на нынешнем этапе ее развития представлена в книге "Эко­номическая реформа в России и ее цена" российского эко­номиста А.Я. Лившица (занимающего ныне пост Помощни­ка Президента РФ). Основной тезис автора: государство не уходит из экономики, не сдает свои полномочия рыночной системе, оно серьезно меняет формы своей деятельности, стараясь получше приспособиться к требованиям современ­ного рыночного хозяйства. К этому отчасти побудили нега­тивные эффекты чрезмерной регулирующей активности. По Липшицу, сужение сферы государственного предпринимательства вполне компенсируется стимулированием произ­водства налоговыми, денежно-кредитными и иными мето­дами. Дело не в том, что рынка становится больше, а госу­дарства - меньше. Просто между ними устанавливается но­вый баланс, и не исключено, что в будущем он еще не раз изменится.

Он указывает на важную традиционную особенность рос­сийского пути развития, которую нельзя игнорировать в процессе реформ: экономике России исторически присущи элементы государственного патернализма, и отношение лю­дей к государству было не совсем таким, как в других стра­нах, от него всегда ждали большего, чем, допустим, в США или Англии. В движении по кромке таких ожиданий, по мнению экономиста, - залог доверия к любому российско­му правительству[46].

Для ряда азиатских стран, добившихся в послевоенный период весьма крупных успехов в своем развитии, особен­но был примечателен высокий коэффициент государствен­ных расходов. Он значительно превышал и превышает то, что рассматривалось как нормальный показатель в XIX в. для стран, вставших на путь индустриализации. Это было характерно и для большинства стран Западной Европы, свершивших в 50-60-е годы "экономическое чудо". 0собенностью отечественной модели рыночного хозяйства будет развитый государственный сектор. Приватизация освободит его от бремени предприятий, которым просто по роду деятельности уготована иная, негосударственная судьба. Для этого понадобятся адекватные формы управления и, естест­венно, государственное целевое программирование. Нельзя отказываться и от опыта успешного применения в ряде вполне рыночных стран индикативного планирования, по­казавшего свою полезность. Здесь может пригодиться все жизнеспособное, что имеется в многолетнем опыте народнохозяйственного планирования[47]. Многие отечественные и зарубежные специалисты подчеркивают, что без целевых программ структурная перестройка затянется на десятилетия и, с большой степенью вероятности, пойдет совсем не в том направлении, какое нужно для успешного развития экономики.

Соглашаясь с этой точкой зрения, надо добавить, что среди таких программ главенствующую роль должны иметь национальные программы развития инфраструктуры - тран­спорта, связи, городского хозяйства, в формировании и ре­ализации которых даже в "самых рыночных" странах Запа­да государство играло и играет крупную, если не ведущую роль. Для России с ее огромными просторами развитие транспорта и связи играют особую, специфическую роль не только для ее экономики, но и для обеспечения ее террито­риальной целостности и обороноспособности[48].

В проведении реформаторского курса нельзя игнориро­вать то обстоятельство, что наше общество в массе нега­тивно относится к коммерциализации детских учреждений, школ, больниц, не говоря уже о высших учебных заведени­ях. В целом в России эти услуги надо брать на себя государ­ству.

Исключительно важной проблемой для закрепления кур­са реформ является формирование среднего класса в Рос­сийской Федерации и других странах СНГ. Едва ли не глав­ным предметом вполне оправданной критики действий пра­вительства Гайдара служит то, что государственная полити­ка не была нацелена на создание этого важнейшего элемен­та современного общества. Более того, в условиях либера­лизации цен, потери сбережений, резкого сокращения ас­сигнований на науку, культуру и т.п. произошла фактичес­кая пауперизация значительной части российского населе­ния, тех сегментов, которые могли бы стать источниками формирования среднего класса. В их числе немаловажная роль принадлежит инженерно-техническим работникам оборонно-промышленного комплекса страны, где были со­средоточены в течение десятилетий лучшие кадры, наибо­лее образованные и квалифицированные, способные мыс­лить критически и самостоятельно. Неадекватно поддержи­ваются в России государством программы развития малого предпринимательства. Без развития среднего класса, малого предпринимательства в России может сформироваться "бю­рократизированный псевдокапитализм каменных джунглей с огромными казенными зданиями"[49].

В обозримом будущем России не избавиться от высокого уровня социального брожения. Рыночные процессы дейст­вительно оборачиваются ростом социально-экономического и даже политического недовольства. В результате сохранит­ся жизнеспособность социалистических и коммунистичес­ких идей, имеющих к тому же огромную историческую глу­бину, особенно в России. Это чревато и очередной радикализацией общества.

Реальности нашей приватизации, как пишет современ­ный публицист А.Панарин, насаждают в массах вместо иде­ологии индивидуального успеха идеологию групповой оби­ды[50]. По мнению этого автора, в настоящее время населению России свойственна низкая самооценка. Народ, восприни­мающий себя как обманываемый и обкрадываемый нечест­ными людьми наверху, как не способный конституционно, рационально и эффективно защитить свои интересы, как не могущий поэтому подключиться к мировой цивилизации, представляет собой и глобальную опасность, потому что речь идет не об отдельных личностях, а именно о целом народе[51].

Это предупреждение не кажется слишком драматизиро­ванным, с учетом всех происходящих внутри страны про­цессов, и, думается, должно быть принято во внимание как внутри страны, так и за рубежом, тем более что пренебре­жительное отношение ко всей глубине общественного соз­нания чревато результатом, полностью противоположным задумкам реформаторов - новым чрезмерным разбуханием роли государства, еще более контрпродуктивным, чем прежде, для экономического и социального развития стра­ны, еще более опасным для свободы личности.

*          *          *

Актуальной проблемой в процессе самопознания России является определение ее роли в новом геополитическом ба­лансе и в новой цивилизационной конфигурации, склады­вающихся к концу XX века.

Географией и историей России определено место на ги­гантском пространстве между Западной Европой и Тихим океаном, между Северным Ледовитым океаном и Великой степью. В социокультурном отношении несомненно силь­нейшее тяготение к западноевропейской культуре; в целом Россия, несмотря на все зигзаги истории, остается в культурно-цивилизационном плане прежде всего частью Евро­пы. Но при этом она является ее особой, наиболее своеоб­разной частью, со специфическими характеристиками.

Тяготение к европейскому типу цивилизации в долго­срочном плане в обобщенном виде испытывают и все наи­более динамично развивающиеся страны Востока, образую­щие совместно с США, Канадой, Австралией, Новой Зелан­дией новый центр развития экономики, технологии и куль­туры в гигантском Азиатско-тихоокеанском регионе. При всей специфике таких стран как Япония. Китай, Южная Корея. Малайзия, Индонезия и др., они стремятся обрести рыночную экономику, корнями уходящую в европейскую модель развития. Россия, будучи Тихоокеанской державой, пока в этот процесс включена в недостаточной мере.

Новая геополитическая идея нужна России в определе­нии ее политики в отношении Востока. Интересные мысли в связи с этим предлагает вышеупомянутый исследователь Панарин. Они сводятся к следующему. Сегодня Восток, в том числе и бывший советский, не является чем-то целостным. Часть стран Востока модернизируется и вестернизируется, часть остается или переходит на позиции фундаментализма. Сегодня, однако, и те, и другие движимы скорее ло­гикой противостояния или дистанцирования от России, чем сближения с нею. До 1917 года Россия не без успеха выпол­няла миссию цивилизационного посредничества и просве­тительства. Вестернизация сопредельных стран и регионов Востока шла через Россию. После окончания холодной вой­ны с Западом, Россия представляется сомнительным союз­ником обеим частям расколовшегося Востока. Фундаменталисты не доверяют России по причине ее поражения и "от­ступничества", а реформационные режимы - по причине ее отсталости и сохраняющейся неопределенности перспектив ее прозападного курса. Можно выдвинуть предположение, что из вестернизации России сами собой вытекают основные геополитические идеи. Россия переходит на позиции Запада и свой "восточный вопрос" будет решать уже заодно с ним. Однако здесь не все так очевидно, считает Панарин. Без Рос­сии и следующей в ее фарватере Восточной Европы Запад объединялся на началах атлантизма. Переход Германии пос­ле поражения 1945 года на позиции атлантизма завершил кристаллизацию Запада вокруг этой идеи. Еще недавно про­грамма атлантической интеграции - "Европа-92" казалась близкой к завершению. Но уход на Запад стран Восточной Европы снова сделал атлантическую идею проблематичной - Европейское Сообщество не торопится принять в свои объ­ятия страны Центральной и Восточной Европы, которые не отвечают многочисленным критериям, установленным ею.

Специфична, по мнению Панарина, была роль Герма­нии до второй мировой войны. Она осознавала себя в ка­честве центральноевропейской страны - континентального бастиона в борьбе с "атлантическим космополитизмом". Теперь же она заново осмысливает свою идентичность. Центральноевропейский модус может стать вровень с ат­лантическим, если союзничества с Германией начнут ис­кать не только Венгрия, Чехия и Словакия, но и бывшие советские республики, в том числе и Украина. Для Рос­сии, по мнению Панарина, это означает, что наряду с ат­лантической моделью вестернизации появляется центральноевропейская модель, представленная Германией и Швей­царией - странами, гораздо более чуткими к проблемам национально-культурной специфики, чем англо-американ­ский мир. И тогда образ Запада и его цивилизационная перспектива, кажущиеся сегодня столь монолитными и отчетливыми, снова станут двоиться, дезориентируя наших вестернизаторов-западников[52].

*          *          *

Сегодня России как никогда нужен самостоятельный, четкий, непредвзятый взгляд на собственное прошлое и настоящее для выработки устойчивого национального кон­сенсуса в отношении будущего. Без выработки такого тре­звого взгляда на самих себя и на свое место в мире Рос­сия вновь может оказаться в руках политических демаго­гов, которые не дадут ей обрести подлинное величие в рамках современной цивилизации. Опасно и самоуниже­ние (чем страдали многие "прорабы перестройки") и са­мовосхваление.

Поиск такого сбалансированного взгляда на судьбу Рос­сии напрямую связан с потенциалом формирования устойчивого политического центра, с признанием центризма как основы не просто стабильности, но и надежного поступа­тельного движения вперед. Россия будет еще долгое время отличаться богатством палитры политического спектра, в ней немалую роль будут играть, среди прочих, левые партии и движения, но главное место должен занять центризм. В свою очередь формирование устойчивого центра невозмож­но без создания значительной прослойки среднего класса.

Одним из важнейших элементов формирования устойчи­вой политической системы должна стать серия актов исто­рического примирения между главными антагонистами гражданской войны в России 1918-1922 гг., в духе и стиле того, что было сделано в Испании в 1970-е годы. В России до сих пор не существует адекватного представления о гражданской войне. В частности, кроме сравнительно узко­го круга специалистов, мало кто знает о том, что, с одной стороны, большинство офицеров царской армии в конеч­ном итоге оказалось на службе в Красной Армии, а с дру­гой - у белых, за редким исключением, сражались не "по­ручик Голицын" и "корнет Оболенский", не родовая арис­тократия, а мещане, выходцы из мелкопоместного дворян­ства. К ним принадлежало не только рядовое офицерство белых, но и вожди белого движения - Драгомиров, Дени­кин, Корнилов, Алексеев, Кутепов, Каппель, Слащов, Мар­ков, Дроздовский и др. (исключение составлял барон Вран­гель). При этом многие офицеры шли на службу в Красную Армию, имея в виду то, что именно большевики реально бо­рются за "единую и неделимую Россию", а не белые, слиш­ком уповавшие на помощь Антанты. В подавляющем большинстве командующими фронтами и армиями, начальни­ками фронтовых и армейских штабов были в Красной Ар­мии во время гражданской войны бывшие генералы и стар­шие офицеры царской Армии. Трагедия состоит в том, что тысячи бывших генералов, офицеров царской армии, верно служивших России в Красной Армии, уже в конце 1920-х годов были арестованы, расстреляны, высланы в отдален­ные районы Сибири и Дальнего Востока.

Путь России в политическом и экономическом развитии связан со значительной ролью государства при возрастании институтов и компонентов гражданского общества, разви­тия частной собственности в различных формах, не проти­воречащих традициям и культурным особенностям россий­ского народа. Необходимым элементом формирования дее­способного общества является и восстановление до опреде­ленных пределов такого его компонента как церковь. Пра­вославная церковь сыграла огромную роль в становлении и развитии самобытной российской цивилизации, в сохране­нии страны как единого целого. Именно православие было той мощной силой, которая позволила объединить страну после крушения Киевской Руси и нескольких столетий раз­дробленности. Православие внесло большой вклад в прео­доление и "великой смуты" начала XVII века, в избавление от иноземного господства. При том вряд ли в новой России православная церковь будет играть ту роль, на которую упо­вали многие идеологи российской идеи в XIX - начале XX века, но ренессанс этой церкви, а также ряда других конг­регации в России, несомненен; и в основном он имеет по­зитивное начало, хотя бы в культурно-историческом плане. Неизбежно в российской культуре сложное переплетение традиции Российской империи и Советского Союза.

Оставаясь географически евроазиатской державой, Рос­сия прежде всего смотрит с надеждой на европейский (в его широкой трактовке) опыт развития современной экономи­ки, общества и политической системы. Россия объективно уже не играет такой роли в отношениях между Востоком и Западом, какую она играла, например, в XVIII и особенно и XIX веке. Эти объективные реальности еще не полностью отразились в общественном сознании. Но это, тем не ме­нее, не умаляет ее роли в новом геополитическом балансе и в конце XX века.

Одна из важнейших задач России в современном мире - стать прежде всего для самой себя принадлежностью к наи­более динамично развивающейся части современной циви­лизации, сохранив при этом собственные культурные и ду­ховные ценности, формировавшиеся столетиями. Сохране­ние базовых черт российской самобытности при этом будет способствовать и прямо, и опосредованно здоровому, пло­дотворному плюрализму в рамках общего цивилизационного процесса.

Источник: Кокошин А.А. Быть России великой державой в ХХI веке. М., ИПИ, 1996.